Из Москвы в Буэнос-Айрес: миграция художника

Каждый художник несёт географию своего раннего зрения. Для меня эта география с самого начала была двойной: низкие своды и золото русских храмов — и широкий горизонтальный свет страны, до которой я ещё не добрался, но почему-то уже чувствовал.

Я уехал из России не бегством, а в поиске: света, который видел только в живописи, и физического пространства, достаточно большого для миров, которые хотел строить. Буэнос-Айрес не был рационально выбранной целью. Он выбрал меня, как выбирают некоторые образы: появившись раньше, чем у тебя есть имя для них.

Русское основание

Москва дала мне структуру. Третьяковская галерея, иконы в Музее Андрея Рублёва, Музей космонавтики, конструктивисты, тяжёлая масляная живопись передвижников — всё это стало визуальным основанием, которое до сих пор действует во всём, что я делаю.

Русская традиция научила меня, что живопись может быть актом строительства, а не просто описания. Икона — не картинка святого; это структура, через которую святой становится присутствующим. Это понимание никогда меня не покидало, даже когда мои сюжеты ушли далеко от православной образности.

Буэнос-Айрес: свет и цвет

Аргентина дала мне цвет. Свет здесь другой — горизонтальный, тёплый, неумолимый. Парки не бледно-зелёные, как на севере, а глубокие, насыщенные, почти тропические. Земля красная. Море серо-зелёное и физическое.

Мои пейзажи Буэнос-Айреса — Plaza Sicilia, Playa Reserva — это попытки зафиксировать этот цветовой удар, не превращая его в открытку. Импасто плотное, потому что сам свет ощущается плотным. Синие стволы деревьев синие потому, что именно так я вижу, когда смотрю без предубеждения.

Непрерывность между мирами

Оглядываясь на два десятилетия работы, я больше всего удивляюсь тому, как много общего у этих двух географий. Русские иконы и закаты Буэнос-Айреса действуют через насыщенность — цвета, присутствия, структуры. И те и другие отказываются от холодной дистанции североевропейской живописи.

Моя мастерская в Буэнос-Айресе полна русских книг по искусству и аргентинского света. Сакральные фигуры, которые я пишу, не могли бы родиться только в одном из этих мест. Им нужны оба: тяжесть одной традиции и свобода другой. Миграция была не разрывом. Она была завершением.